Статьи

Заложники Той стороны: Мариуполь

Жить не по лжи. Я вру донецкому пограничнику, который интересуется целью моей поездки на Украину. Формальности — а что необходимо сказать? Правду?

Ту самую правду, что вызовет либо смех, либо допрос? — наиболее мерзкое явление последних лет. И вот, я вру нашим чекистам — да хоть «охранке» — про визит к родственникам. Отвратительно: шесть лет назад хотелось жить не по лжи, ради этого ведь и появилось государство, а вместе с ним — границы с пограничниками.

Врать под украинским флагом спустя двадцать минут — проще: сами себя обслужили, не желая слышать ничего, выходящего за рамки их национальной мифологии. А дело в том, что Мариуполь, в который и ведёт эта дорога из Новотроицка, пережил два чёрных дня. Сначала 9 мая милиция и армия расстреливали протестующих, затем 24 января украинские артиллеристы отстрелялись по собственному тылу.

Посмотреть в окошко автобуса да найти слова точнее, помянуть погибших мирных — всё это украинцам говорить, находясь без защиты армии, нельзя, поэтому прикордонник слышит лишь максимально соответствующую ситуации фразу: «В Одессу» — что в переводе значит оставить каждую произошедшую трагедию в памяти, не отвернуться и не молчать в трепетном ожидании решения больших политиков.

Неизбежность поражения

В Мариуполь ведут две дороги: контролируемая Украиной прямая трасса и путь, пролегающий сквозь сельские районы юга ДНР. По ним — россыпь уцелевших депрессивных городков, свидетелей как украинского триумфа — в начале лета ВСУ рвалось к границе и практически не встречало сопротивление вплоть до Саур-Могилы, — так и русского: в августе боль взял на себя Иловайск, после которого наша армия рвалась на юг, практически не встречая сопротивления. (Нельзя не упомянуть разблокированный, спасённый от осады Луганск, но это была другая битва — прим. автора.)

Разбить врага, выбраться на оперативное пространство — именно так русским людям следует входить в русские города. Хоть убийцами и выступают украинцы, но в обстреле Восточного, да и всего ужаса той зимы, часть вины (не предотвратили) лежит на республиках Донбасса. Остановившись в сентябре, взявшись то бороться за урожай, то организовывать поставки топлива и разгребать гуманитарный кризис — важнее ли всё это победы в войне? кто-то ведь должен был заниматься и этим? — они обрекли Мариуполь, а вместе с ним и весь Единый Донбасс, либо на заложничество, вот как прямо сейчас, либо на поражение, подобное тому, которое произошло ровно пять лет назад.

Пять лет назад украинцы в открытую творили зло — а как ещё назвать расклёванный авиацией Луганск? — за что и поплатились: их армия бежала, забывая тела своих покойников. Наблюдая за этим, пуская шутки, — тоже за пределами морали, — мы верили не в непобедимость зла, забыв о неизбежности поражения. Украинская армия перегруппировалась, спрятавшись в застройке русских городов.

Легенда про то, что всё это не зря

Юг Донецкой области — сельский и слабо урбанизированный. Между Волновахой и Мариуполем раньше не было практически ничего. Сейчас здесь стоят блокпосты, восточнее них — укреплённые районы, мины, окопы и прочая инженерия, прикрывающая танкоопасное направление.

У каждого народа существует собственная легенда про героев, которые воспрянут из прошлого и придут на помощь в час нужды. Спасут cогнувшуюся пополам и блюющую кровью нацию. Если бы дончане писали собственный эпос, таким героем был бы простой парень из Славянска или даже Мариуполя, служащий в штабе. Его подвигом бы стал исполненный план прорыва через эту пустую степь — её не так жалко.

Через несколько недель будет годовщина боёв за Дебальцево: ополчение тогда ликвидировало выступ, позволявший простреливать территорию ДНР фактически насквозь. В ходе боёв за укрепрайоны и два города, Углегорск и Дебальцево, армия, во-первых, понесла потери, во-вторых, полученные городами повреждения до сих пор окончательно не устранены. Спустя месяц боёв в городах всё ещё оставалось гражданское население — кто-то всегда остаётся до конца, в любых ситуациях. Выживающие под обстрелами бабушки или выполняющие свой долг врачи — кажется этими сюжетами из жизни военного Донбасса мы всегда гордились. И что делать, когда местом подобного героизма становятся позиции, которые необходимо взять? Тогда, во время боёв за Дебальцево, гордостью стала образцовая операция по эвакуации около 5000 гражданских. Затем бои утихли, люди вернулись в свои дома и не испытывали ненависти к нашей армии — и если так, то это было не зря.

Почему в украинскую версию трудно поверить

Мифы про «самообстрел» — наиболее отвратительный образец пропаганды. Снаряды, пущенные обеими сторонами, не являются волшебными и порой убивают не тех, кого надо. Пехоту отправили забрать раненых, после чего открыли огонь из миномётов, затем противник начал отвечать и пехота оказалась под перекрестным огнём — обыденная для этой войны история, дружественный огонь — регулярный поставщик боевых потерь и, в лучшем случае, разбитых лиц.

Но здесь в украинскую версию трудно поверить. На это есть две причины. Во-первых, «по данным следствия СБУ, в убийстве мирных жителей участвовали подразделения 200-й Печенгской отдельной мотострелковой бригады и 2-й Гвардейской Таманской мотострелковой дивизии России». Они не обвиняют в совершении теракта абстрактного полевого командира с позывным «Чикатило» или похмельных казаков. Они обвиняют лично Путина: «Понятно, что санкции на осуществление этого теракта принимались высшим политическим и военным руководством России». Это слова председателя СБУ. Разбрасываясь своей клишированной мутью, они просто плюют в могилы тех, по кому лицемерно скорбят.

Во-вторых, ни о каком в похмелье заявленном Захарченко штурме Мариуполя речи в январе 2015 идти не могло. В районе тогда шла активная артиллерийская и диверсионная дуэль, хоть наши и побеждали в зачёте, но сил для полноценного штурма не было. Лучше всего вспомнить крещенскую благую весть от Жучковского:

«Русские вошли в Авдеевку и штурмуют позиции украинцев. В Песках пока без существенных изменений, наши закрепились в части посёлка, идут ожесточённые бои.

Под Мариуполем прощупываем оборону противника, идут локальные стычки. Наших серьёзно накрывают артиллерией, несём потери (сегодня 4 «двухсотых» и 6 «трехсотых»), в районе боёв большие проблемы со связью.

Лобовой атаки здесь ждать не стоит, бессмысленно класть людей на подступах и вести артобстрелы города мы не будем. Чтобы потеснить, украинцев потребуется время, возможно несколько недель, ускорить процесс может только решительное продвижение «военторга» (это уже будет зависеть от текущих переговоров Москвы с Киевом об очередном «перемирии»)».

В Песках и Авдеевке закрепиться не удалось, но успехи русских в артиллерийских дуэлях под Мариуполем вынудили украинцев совершить провокацию. В результате через десять дней ополчение получило приказ отходить с занятых позиций. Украинцы назовут это контрнаступлением полка «Азов» и положат начало мясорубке в Широкино, наиболее омерзительному фрагменту идущей войны.

В украинскую версию событий трудно поверить из-за того, что она не объясняет, зачем гвардейским подразделениям армии России было стрелять по Мариуполю в условиях, когда за его пределами находились куда более важные для контрбатарейной борьбы цели.

Как по Манхэттену, по улицам Восточного

Восточный — спальный микрорайон, его не отличить от тысяч подобных ему по всей России. Повсюду панельки и пластмассовый новодел. Мариуполь вообще не самый приветливый город: сталинки, не ампир, просто сталинки, и индустриальные гиганты — милые сердцу лишь патриотов своего города, эстетов-модернистов и нашедших себя среди военного Донбасса. Все остальные обычно морщат нос и спешат убраться.

В Восточном не на что смотреть: московская церковь, памятник, посвящённый трагедии, и не самые счастливые люди вокруг. Даже созданный на деньги бывшего хозяина Донбасса арт-объект, посвящённый обстрелу Восточного, находится в центре: украинцы не придумали ничего лучше ассоциативного ряда проспект Мира — пацифистский рисунок. На нём — девочка Милана, чья погибшая мать накрыла её своим телом.

На мемориальном камне одиноко лежат два цветка. К годовщине про трагедию вспомнят как пережившие её мирные жители, так и всевозможный сброд из политиков, волонтёров и ветеранов. Они будут кричать лозунги, очень громко. А пока, за несколько дней до, пожилой дедушка, прося сигарету, тихим голосом говорит, что стреляли «не наши». Уточнять, кого именно он считает своими, я не стал.

Полковник соберёт свой полк

Покидая Мариуполь вспоминаю, как в начале января навещал обмененного в декабре знакомого. Бывших пленных не выпускали из больницы чтобы не разбежались, но позволяли посещать их. В коридоре стоял хохот: мариупольцы, объяснил одессит, они с дончанами на одной волне.

Так получилось, что все желающие взять оружие идеи ради уже его взяли, покинув свои города в пользу Донецка. Когда-нибудь они оказываются в нём, пусть даже и не хотели оставлять собственные города подобно обмененным пленным. А желающие простого русского счастья люди остаются в заложниках: украинцы ведь знают, что по трупам своих сограждан русская армия не пойдёт.

Сначала погибла — сгорела — Новороссия. Затем — идея единого Донбасса: у него остановилось, прям как наша армия в сентябре 2014, сердце — кровь перестала течь по артериям железных дорог, перекрытых ублюдочной границей, на которой приходится врать.

Эти границы — поражение. Убрать их, капитулировав перед Украиной — поражение. Пойти вперёд в условиях, когда миллионы русских находятся в заложниках — поражение. Непризнанное выжидание — тоже поражение: мы становимся всё более непохожими друг на друга. Дело даже не в украинизации школ, не в различном отношении к Медведчукам и Ахметовым, а в разрыве контактов и всё большем числе бытовых отличий. Даже здесь, на Донбассе, русские продолжают оставаться крупнейшим разделённым народом.

И если так, когда-нибудь полковник соберёт свой полк и найдёт способ обмануть судьбу и победить. А пока я не уверен, помнит ли Донбасс, способен ли он помнить и вообще — существует ли он. Но Новороссия помнит и скорбит. Простите, что всё получилось именно так.